Архив выпусков

Июль 2018
ПндВтрСрЧтПтСбВс
2526272829301
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
303112345

Новости

3 июля 2018 года в Кремле состоялась рабочая встреча Президента РФ В.Путина с врио губернатора Ивановской области С.Воскресенским....

6 июля 2018 года на телеканале «Барс» прошло выступление директора регионального оператора по обращению с ТКО Н.Гришиной. Она...

Уголовное дело в отношении бывшего заместителя председателя правительства Ивановской области, начальника областного департамента...

Главная | 40 (01.10.2013)

Москва голодная

«В годы войны моя мама постоянно сдавала кровь: за пол-литра крови давали полкило хлеба», - говорит Виктор Петрович Манушин
Е. Ивина

Виктор Петрович Манушин – ребенок войны, ребенок осажденной Москвы. Хоть прошло уже больше 70 лет, воспоминания о том времени все так же свежи, как и у всех ветеранов, участвовавших в военных действиях. Первые воспоминания Виктора Петровича - о школе.

Москва под защитным покровом

«Наступило первое сентября, но ни одна московская школа не открыла дверей, чтобы встретить учеников. В одних школах были госпитали, в других - разные военные учреждения. Так формировались новые военные части, которые в спешном порядке отправлялись на фронт. Как и в июле, по улицам двигались колонны сугубо штатских мужчин, плохо держащих строй, только вместо совсем молодых парней они состояли из мужчин далеко не юных. Это были добровольцы, записавшиеся в народное ополчение. Глядя на них, я, конечно, понимал, что кто-то не вернется домой, но мог ли я тогда представить, что практически все они погибнут во время страшных боев под Вязьмой…

Карточки были четырех разрядов: те, кто имел право на «рабочую» карточку, получали по 500 г хлеба, владельцы «служащих» карточек - по 400 г, столько же полагалось детям до двенадцати лет, а меньше всех - по 300 г - получали «иждивенцы»

Многие москвичи, особенно те, кто работал на военных заводах, готовились к эвакуации в глубокий тыл - на Урал или в Сибирь, но массового отъезда из Москвы не было, московские фабрики и заводы работали на полную мощность. Почти все они полностью или частично сменили профиль - вместо мирной продукции на них делали оружие и боеприпасы.

Проезжая по центральным улицам, я часто не узнавал знакомых мест Москвы: в целях маскировки самые красивые здания были «спрятаны» под разрисованными сетками и разного рода пристройками. Так, глядя с Каменного моста на Кремль, вместо дворцов и соборов я видел какие-то невзрачные домишки, столь же странно выглядело место, где всегда стоял Большой Театр. Изменились и московские магазины: сначала опустели витрины, а очень скоро и полки за их прилавками. Чаще всего они были заставлены совершенно одинаковыми консервными банками - это были камчатские крабы, которые совершенно не привлекали московских хозяек.

Заветный довесок хлеба

В сентябре были введены продовольственные карточки, и сразу стало заметно, что не хватает еды и, в первую очередь, хлеба. Карточки были четырех разрядов: те, кто имел право на «рабочую» карточку, получали по 500 г хлеба, владельцы «служащих» карточек - по 400 г, столько же полагалось детям до двенадцати лет, а меньше всех - по 300 г - получали «иждивенцы». Карточки выдавались в домоуправлениях и представляли собой маленькие листки бумаги с неким подобием денежной защитной сетки. Вверху было напечатано, какой категории карточка, на какой месяц она выдана, а ниже шли отрывные талончики, на каждом из которых стояло число (для хлебных карточек) и дневная норма. Талоны ни в коем случае нельзя было отрезать дома, эту операцию мог сделать только продавец непосредственно перед продажей хлеба. Неиспользованные талоны на вчерашний день (вероятность появления таковых была малой) становились категорически недействительными, зато можно было получить хлеб на завтрашний день, что практически все и делали.

Ходить в булочную за хлебом было моей семейной обязанностью. Каждое утро, простояв в очереди, состоявшей, по крайней мере, наполовину из таких же подростков, я протягивал продавщице карточку с надорванным талончиком на завтра и деньги, которые, в отличие от карточек, особой ценности тогда не представляли.

Получив обратно сначала обязательно карточки, а потом и взвешенную порцию хлеба – всегда свежего, так как его привозили еще горячим и сразу начинали продавать - я шел домой и по дороге, не удержавшись, съедал вкусно пахнувший маленький довесок. Испытав угрызение совести, признавался в этом ужасном грехе дома, и никогда не был за это наказан.

Кровь за еду

Сейчас, когда детей чуть не до седьмого класса провожают в школу, кто-то может удивиться: как же это - дети одни, с драгоценной карточкой (месячный паек хлеба для всей семьи!) в кармане, а то и просто в зажатом кулачке ходят по пустынным московским улицам! И что же, ничего не случалось? Конечно, ходили слухи о каких-то бандах, но, насколько я помню, никаких ужасных происшествий с моими сверстниками в течение военных лет не случилось.

Добавка в сто граммов хлеба сейчас может показаться смешной, но тогда это могло спасти жизнь, и мама, чтобы получить рабочую карточку, сдавала свою кровь – пол-литра крови за полкило хлеба в день!

Кроме того, осень встретила необычно ранними заморозками: в начале октября уже пошел снег, поэтому надо было позаботиться об утеплении жилища. В нашей коммуналке не было водяного (как тогда говорили -  центрального) отопления, топили дровами, которые надо было приносить из сарая, что располагался в глубине двора. Осмотрев скудный запас своих дров, мы поняли, что их надо экономить.

Фронт трудовой

Слушая разговоры мальчишек во дворе, я как-то услышал: «Мой брат на фронте, а сестра - на трудовом…» - и это не было образным выражением. Тысячи московских женщин были мобилизованы и, находясь «на военном положении», то есть живя в палатках или в брошенных домах подмосковных поселков и не имея права поехать домой, эти «бойцы трудового фронта» с утра до вечера работали, собирая замерзающие остатки урожая, заготавливая дрова и, главным образом, работая на строительстве оборонительных сооружений. Вчерашние девчонки копали противотанковые рвы и ямы, в которые опускали бетонные чашки с торчащими из них рельсами – получалось нечто вроде огромной щетки со стальной щетиной, обращенной своими концами на запад.

Утащить все, что съедобно

День 16 октября 1941 года запомнился мне, пожалуй, больше всех остальных дней первой военной осени. Утром 16 октября мы поджидали маму, которая должна была вернуться с работы. Работала мама на «сладкой» фабрике «Красный Октябрь» и примерно раз в неделю оставалась на ночное дежурство. Подождав часа два, я вышел на улицу и сразу почувствовал, что происходит что-то необычное. Несмотря на рабочее время, на улице было много народу, все куда-то спешили, что-то тащили - кто в мешках, кто на тележках или на детских санках. Пахло чем-то горелым, осенний ветер трепал над улицей какие-то черные листы бумаги. Прямо на мостовой валялись обожженные с краев куски не то фанеры, не то картона, создавая впечатление погрома. Не узнав в чем дело, я вернулся в дом и стал слушать радио, но черная «тарелка» ничего вразумительного не сообщала.

Мама пришла во второй половине дня, с трудом таща на себе два огромных пакета, наполненных - чем бы вы думали? - прекрасными дорогими конфетами и плитками шоколада самых лучших сортов! «Вот, - сказала мама, - это вам от бывшего «Красного Октября». Фабрика закрыта и, говорят, заминирована. Сегодня мы не работали, а все время только и делали, что таскали мешки и коробки с шоколадом к проходной, где их раздавали толпившимся на улице работницам. Говорят, что фабрика может взлететь на воздух – и что дальше? Неужели Москву сдадут?..»

Впоследствии стало известно, что после прорыва фронта на западном направлении было подписано постановление о немедленной эвакуации Москвы: все, что можно, следовало вывезти, а оставшееся оборудование, здания фабрик и заводов, электростанции, телефонные узлы и т.д. надлежало срочно подготовить к уничтожению. Внезапность этого распоряжения и отсутствие своевременной информации и разумного руководства привели к тому, что в городе началась паника.

Но все это выяснилось много позже, а в тот октябрьский день мы пребывали в полной растерянности. Выслушав рассказ матери, я начал понимать, что происходило на московских улицах и во дворах. Наткнувшись на закрытые ворота фабрик и заводов (мало того - были закрыты двери всех станций московского метро!), народ сообразил, что дело плохо, и, поняв, что начальству ни до кого и ни до чего нет дела, начал - где потихоньку, а где была возможность, то и всерьез - тащить все, что под руку попадется. Особо привлекательными в этом смысле были места, где делали еду.

Помню, пожилая тетка, тщетно пытавшаяся перетащить мешок, из которого сыпалась мука, через канавку на пути, поняла, что это ей не по силам, и, отчаявшись, села на злосчастный мешок и стала злобно ругаться и горько плакать. Самое удивительное - вся эта внезапная паника и неразбериха так же быстро кончилась, как и началась».

Наши рубрики

Нас посещают

Яндекс.Метрика

Консультант

Морепродукты